Женщины и дети: право на жизнь

Мне многое запомнилось в ходе этих двух войн, которые прошли на нашей земле за последнее десятилетие. Очень много трагедий, много горя, много слез. Мне хотелось бы рассказать о том, как в 1995- м году я приехал в Грозный из своего родного села в Шатойском районе. Потом, спустя какое-то время, наш район, а также два других горных района – Шаройский и Итум-Калинский были закрыты.

Ежедневно, ежечасно, еженощно эти три района и Аргунское ущелье бомбили самолеты. А там оставалось очень много мирных жителей. В частности у меня в селе были мать, братья и их дети. И мы, часть интеллигенции, начали ходить по различным инстанциям, пытаясь что-то сделать. Я помнится, даже послал телеграмму в адрес российского президента Бориса Ельцина. Я писал в той телеграмме, что если мы являемся гражданами России, пусть жителям Шатойского района обеспечат их право на жизнь. И просил, чтобы людям дали коридор, чтобы они могли покинуть район.

Затем мы еще ходили в представительство ОБСЕ, в другие места, различные гуманитарные организации. В представительстве ОБСЕ, куда мы отдали письмо, нам сказали, что они нашу просьбу доведут, и через неделю будет ответ. И действительно, через неделю был предоставлен гуманитарный коридор для выхода мирных жителей. Но почему этот маршрут пролегал не по трассе, по которой обычно люди направлялись в Шатой, а по лесам, ущельям, через заброшенные села, в частности – Суорат, Сюжи и так далее, с выходом через села Саади-Котар (Комсомольское), Олхазар-Котар (Алхазурово) на плоскость.

Эта дорога никогда не была приспособлена для езды на автомашинах, и было совершенно непонятно, как люди будут выбираться из горных районов по этому маршруту. Я выехал туда вместе с представителями ОБСЕ и Красного Креста. По прибытии в Шатойский район сразу же отправился в родное село. Это был конец мая – начало июня 95-го года. Мы добрались туда на машинах, потому что стояла сухая, жаркая погода. Если бы там прошел дождь, ни один человек не сумел бы оттуда выехать.

Я пришел в село, и там меня встретили мои измученные бомбежками односельчане. Ведь здесь постоянно бомбили – и райцентр, и село, и окрестности. Погибали люди, гибла домашняя скотина. И они мне навстречу бегут, женщины, дети, старики – с криками, с плачем.

Все смотрели на меня как на спасителя. Стали спрашивать, что им делать в этой ситуации. Я объяснил, что коридор для выхода беженцев предоставлен на три дня, но посоветовал выезжать как можно скорее. Потому что должны были выходить люди из трех районов, и трасса была бы перегружена. Многие могли просто не успеть.

Мы выехали в тот же день. Несмотря на то, что мои односельчане были одними из первых, на трассе было очень много машин. Путь был очень тяжелый. Пыль застилала глаза, машины постоянно вязли и застревали, их приходилось выталкивать вручную. Я был свидетелем, как несколько машин сорвалось в обрыв. Состояние у всех было очень тяжелое.

Многие шли пешком, ехали на грузовиках, тракторах, легковых автомобилях. Это было целое переселение. И я это все воочию видел. Тогда мне подумалось, что нет в мире никаких ценностей, никаких идей, чтобы поставить огромное количество людей, этих женщин, детей, стариков, в такое унизительное положение. Когда они вынуждены покидать свой кров, свои села, бросать все и при этом гибнуть в дороге. Те, кто ушли в первый день, уцелели, а вот на третий день эта дорога подверглась обстрелу, и было много погибших и раненных. То есть военные обстреляли предоставленный ими же гуманитарный коридор, несмотря на то, что он был предоставлен при посредничестве международных организаций.

Передо мной, до сих пор зримо стоит вот этот образ своеобразного всемирного переселения, который был тогда. Для меня это было повторением 44-го года, когда всех без исключения чеченцев выселили в Сибирь, Среднюю Азию и Казахстан. Сотни людей, шагающие в клубах пыли, плачущие женщины, дети, срывающиеся в обрыв машины – этого нельзя забыть.

В то время, в 95-м, как и во время нынешней военной компании было очень много шокирующих фактов убийства беззащитных людей. Это даже уму непостижимо, как в конце 20-го века можно творить подобные вещи. Я помню летом 95-го года в селении Халди уничтожили целую семью – шесть человек. Их с вертолета расстреляли. Люди рассказывали, что дети, спасаясь от вертолета, разбежались по огороду, но их всех хладнокровно убили. Об этом тогда много говорили, но виновных за совершение этого преступления никто не наказал. Я не помню фамилии этой расстрелянной семьи, но жители этого села знают.

К глубокому сожалению, ни об этом преступлении, ни о других случаях подобного рода представители нашего народа мало говорят и пишут. Многие находятся в подавленном состоянии, думают, что все равно ничего не изменить, что ничего из этого уже не выйдет. Но я убежден, что такие факты надо обязательно предавать огласке, писать об этом, передавать в судебные органы. Ведь это было целенаправленное убийство мирных граждан.

Когда бомбят целое село, обстреливают больницы, школы, когда расстреливают с вертолетов беззащитных детей – это же ни что иное, как преступление против человечности. Об этом нужно говорить, нужно искать правду. Хотя бы для того, чтобы подобное больше не повторилось. Я считаю, что во время этих двух войн на территории нашей республики были нарушены все мыслимые и немыслимые ограничения, предписанные международным правом. Наш народ очень сильно пострадал.

В самом начале так называемой «второй чеченской войны», я тоже переехал в село. И должен признать, что эта война была намного более жестокой и более антигуманной, чем первая. Бомбардировки сел, ракетные и артиллерийские обстрелы носили систематический характер. Я с семьей жил в селе Варанды Шатойского района. Я помню, как в селе Чишки умер человек, и наши старики, женщины, отправились туда на похороны. На обратном пути они были обстреляны ракетами. Погибла женщина из нашего села, которую все звали Большая Дейда. Это была первая жертва в селе в самом начале этой войны. Ее смерть задела очень многих, потому что она была одинокая женщина, очень трудолюбивая. Она никогда не желала зла людям, даже слова злого никому не говорила, не то что по отношению к людям, но даже и животным. Ее в селе любили, и эта первая невинная жертва новой войны, людям запомнилась больше всего.

Я помню, когда была подвергнута обстрелу колонна беженцев, спасавшихся от войны. Я об этом еще рассказ написал. Это было где-то в октябре, там военные блокировали границу с Ингушетией, не пропускали беженцев. И вот по скоплению огромный массы людей был нанесен удар. Тогда говорили, что на месте погибли 19 человек, наверное, позже и в больницах люди умерли, которые были ранены во время этого обстрела.

Приехав с семьей в Ингушетию, я столкнулся с такой проблемой, как необходимость поиска жилья для проживания. Временно я остановился у своих родственников, которые приехали раньше и снимали двухкомнатную квартиру. Там нас было 12 человек. Была такая теснота, что было почти невозможно дышать. Каждое утро я выходил, обходил этот населенный пункт, в поисках сдаваемого жилья. Приходилось заходить во все дворы и спрашивать, не сдается ли у них комната. А вечером возвращаться обратно и смотреть в глаза своей матери и детям, которые со мной были. Мне было очень больно, что я не могу решить этот вопрос. Для этого требовались, огромные по тем временам финансовые средства, которых у меня не было.

Наконец мне как-то удалось решить этот вопрос. Потом начал работать во французской организации «Врачи мира». Наверное, только благодаря милости Всевышнего, мне удалось устроиться на работу. Я видел, в каких тяжелейших, прямо таки скотских условиях жили наши люди. Им приходилось жить в железнодорожных вагонах, в животноводческих фермах, и даже заброшенных свинарниках. Это было национальное унижение. Унижение человеческого достоинства.

Я видел, как в брезентовых палатках одновременно проживало по несколько семей. Находясь в таких условиях, они никак не могли соблюдать наши национальные традиции и обычаи. И от этого сознательные люди страдали еще сильней.

Согласно чеченским традициям мы не можем просить милостыню, но, презрев эти запреты нашей духовной культуры, во имя спасения своих детей, наши женщины, переступив все эти границы, шли просить милостыню. Когда однажды в Назрани я после совершения вечернего намаза вышел на улицу, то в блеклом свете, который лил из окон (а это был туманный дождливый вечер), я увидел два ряда женщин, стоявших по обе стороны. Когда я начал раздавать им милостыню, то у меня не хватило денег даже на половину из них. Для меня, как чеченского писателя, это было огромной трагедией и величайшим унижением.

Я очень не хочу, чтобы подобное с нашим народом повторилось впредь.

English

Russian

Содержание

Муса Ахмадов, чеченский писатель, редактор журнала «Вайнах»

Муса Ахмадов,
чеченский писатель, редактор журнала «Вайнах»