Женщины и дети: право на жизнь

Женщина и война, тем более дети и война, это определения, которых, на мой взгляд, вообще не должно быть. Я как женщина, как человек, который видел эту войну не понаслышке, а изнутри, это прекрасно осознаю и понимаю.

Для меня война это не только ужас, кровь и смерть. Это еще и какой-то внутренний протест против того, что здесь творилось. Сегодня, вспоминая все эти страшные дни, ровно 56 дней, что я провела в подвале, под практически непрерывными обстрелами, в самом начале этой войны я понимаю, что эти события, связанные с убийствами людей, бомбардировками, ракетными ударами и артналетами, как бы ушли на второй план. Остались только какая-то внутренняя опустошенность, внутренняя усталость.

В подвале, где мы прятались, было очень много людей. Более 20-ти человек, и в основном были женщины и дети. Я считаю, что на войне женщине намного сложнее, чем мужчине. Во всех отношениях. И очень тяжело детям. Я часто наблюдала за детьми, которые были с нами в подвале. И мне кажется, что дети войны, это какая-то особая категория детей. Они абсолютно по-другому мыслят, они по-другому говорят, по-другому себя ведут. Они очень странно себя вели под бомбежками. Не хныкали, не плакали, а только задавали один единственный вопрос – когда это закончится?

С нами там была соседка с детьми, и вот ее маленький сын Шамилек постоянно спрашивал у своей матери: «Мама, мама, эти самолеты больше не вернутся»? Этот ребенок уже знал, что самолеты представляют угрозу, несут зло. Когда он слышал звук летящего самолета, то бежал к матери и говорил: «Мама, мама, что сейчас будет? Самолет летит! Когда он улетит совсем»? Потом, примерно через неделю, наш Шамилек уже научился по звуку определять, когда бомбардировщик улетает, и начинал приставать к матери: «Мама, мама, самолет уже улетел! Мне можно выйти из подвала»? Как-то раз я его спросила: «Шамилек, а ты самолет видел»? Он ответил, что не видел, и даже не знает, что это такое. Когда же я спросила, каким же ему все-таки представляется самолет, то он ответил, что это какое-то такое чудовище в человеческом обличье. То есть даже не железка какая-то, а именно человек, который в данный момент нагнетает ужас. И было очень странно и в какой-то мере страшно слышать эти слова из уст маленького ребенка.

Это был один из дней ноября 1999-го года. Я не помню, какой это был день, но это было очень жутко. В тот день другой мальчик, трехлетний, который сидел с нами в подвале, он вышел на улицу, когда внезапно откуда-то появился самолет. Он летел очень низко. Так, что казалось, что он вот-вот заденет крыши домов и рухнет на землю. Я, кажется, на всю жизнь запомнила этого летчика: его шлем, огромные темные очки, наушники – все это мы прекрасно видели, так низко он летел. И вот этот мальчик, когда он выскочил из подвала, самолет с диким ревом и гулом приближался к нам. И ребенок смотрел на него такими огромными, испуганными глазами и не трогался с места. Он понимал, что ему надо бежать, прятаться, но видно в тот момент он был просто парализован страхом. Он просто стоял и смотрел расширенными от ужаса глазами на летящую в небе смертоносную машину. А когда бомбардировщик уже пролетел, начал громко кричать: «Смотрите, смотрите! Там внутри человек сидит»! То есть для него, как и для маленького Шамиля, самолет представлялся каким-то страшным чудовищем. Через несколько секунд раздался страшный взрыв в районе 12-го участка, там было много человеческих жертв, но я навсегда запомнила эти огромные, испуганные глаза трехлетнего ребенка и его крик.

На второй день после этого, родители Шамиля, о котором я говорила, решили уехать из республики, кажется, они собирались в Башкирию. Потом мне рассказывали, что когда семья приехала в аэропорт, малыш напрочь отказался садиться в самолет. Когда он услышал рев турбин самолета он начал плакать, у него возникла истерика, и никакие уговоры на него не действовали. Бортпроводница пыталась его успокоить, говорила, что это обыкновенный самолет, что ничего страшного в нем нет, но Шамилек не хотел садиться в него. По-моему из-за этого даже рейс ненадолго пришлось отложить. Только когда мальчику дали успокоительное, и он заснул, его смогли поднять на борт этого самолета. И это тоже, по моему, очень страшные последствия войны, того, что этому ребенку пришлось пережить.

В декабре 1999-го года, был убит мой сосед, Руслана. Он попал под минометный обстрел. Я видела его всего в крови, он был уже мертв, а у меня в тот момент было какое-то странное состояние. И я даже сегодня помню те свои ощущения. Я думала, почему же у него нет головы? А где же его голова? А голова у него была просто снесена осколком.

Было еще очень много моментов, которые запомнились, особенно такого психологического плана. 12 января 2000-го года, был один из самых запомнившихся мне дней. Это когда я с мамой попала под ужасный артиллерийский обстрел. Мы с ней были в подвале вдвоем, но нам приходилось по несколько раз в день выходить на улицу. Родственники, которые уехали из Грозного, оставили на нас свою скотину, корова там была, а еще у моей матери были куры, с которыми она никак не хотела расставаться. Эти куры не приносили никакой пользы, они не несли яйца, но для нее они, так же, наверное, как и корова, вероятно, были символом той, мирной жизни. Мама считала, что она непременно должна за ними смотреть и ухаживать, хотя конечно, порой бывало очень страшно выходить из подвала.

В тот день мы с мамой в очередной раз отправились поить скотину, пришли в дом родственника, и в это время начался сильнейший минометный обстрел. Били прямо по нашему дому. А мы находились как раз во дворе (двор там был очень большой), и мы с мамой оказались в тот момент в разных его концах. И мама мне стала кричать, чтобы я не бежала к ней, а оставалась там, где я нахожусь, то есть за стенкой. Видимо все-таки для нее я все еще оставалась ребенком, ведь для родителей мы всегда только дети, несмотря на возраст.

Но во мне проснулся какой-то инстинкт. Это не был инстинкт страха. Я бы назвала его инстинктом детства. Я была уже взрослая женщина, мне в то время было далеко за тридцать, но в тот момент мне очень хотелось прижаться к матери, и как маленькому ребенку спрятать свою голову ей под плечо. И вот, несмотря на слова матери, я все-таки побежала к ней. А двор огромный, вокруг свистят осколки, бьются совсем рядом, рикошетят от стен дома, а я бегу. И добежала. Обняла свою маму и спряталась за ее плечом.

Потом, когда уже все закончилось, она меня спросила: «Почему же ты бежала, я же просила тебя этого не делать»!? А я ответила: «ты знаешь, в тот момент я думала о том, что я могу остаться без тебя, либо ты – без меня. А я так хотела, чтобы мы с тобой вдвоем либо жили, либо умерли вместе. Все остальное было бессмысленно». Пережитый в тот день ужас, боязнь лишиться матери, я четко запомнила и поняла, что я оказалась в тот момент в той роли, в которой были те дети из нашего подвала. Я почувствовала себя маленьким, беззащитным ребенком, который искал спасения у своей матери.

Еще, как ни странно, мне запомнились моменты затишья. Так было, например, 16 января 2000-го года. Я помню чисто-чистое небо. Нет выстрела, ни одного вылета самолета, ни одного обстрела и я выхожу из подвала, и как ненормальная гляжу на небо.

Потом, это было уже в первых числах февраля, когда боевики покинули город. В тот день тоже было какое-то странное затишье. Светило яркое солнце, казалось, что вообще никакой войны нет, и я, сама не знаю почему, начала декламировать Бальмонта: «Я в этот мир пришел чтоб видеть солнце. А если мир погас, я буду петь. Я буду петь о солнце в свой смертный час»! Потом эта тишина, естественно, закончилась и ощущение войны, вернулось. В город вошли федеральные войска. И на нас, женщин легла определенная доля ответственности. Мы каждый раз ходили, просили, чтобы не расстреливали мужчин, чтобы не трогали людей, не забирали. Тогда я понимала свою значимость, понимала, хорошо, что я женщина. Я сегодня могу больше договориться, чем это удалось бы сделать, к примеру, мужчине моего возраста. С одной стороны, это, конечно же, ненормально, но так оно и происходило.

Другой запомнившийся мне случай, произошел 1 июля 2005-го года, когда из нашего дома забрали соседа – Аюба. Это было жуткое зрелище, когда пришли в восемь часов утра вооруженные до зубов военные, оцепили весь дом, затем вломились к соседу, со страшными криками «Ложись на пол»! Потом они его куда-то увезли, и мы до сих пор не знаем, что с ним стало и где он вообще находится. И вот теперь, смотреть на его жену мне бывает очень тяжело. Мы с ней дружим. И иногда я ловлю себя на мысли, что задумываюсь о том, каково ей, когда я говорю при расставании «Ладно, я пойду, меня дома муж ждет». А ее мужа, не только нет дома, но даже неизвестно, жив ли он вообще.

По большему счету, наверное, женщина – это воплощение добра на земле. Ведь войны, в большинстве своем затевали и затевают мужчины. А предназначение женщины, совсем иное. Творить добро, даже на войне. И этот старый чеченский обычай, когда женщина снимала с головы свой платок и бросала его между сражающимися мужчинами, чтобы остановить кровопролитие, тоже ведь о многом говорит.

Во время войны я не раз наблюдала, как проявляют себя женщины не только в моменты опасности, но и трагедии. Мне вспоминается август 1996-го года. Это было в городе Грозном, на пересечении проспекта Ленина и улицы Дзержинского. Там горела какая-то машина, а в ней был парень. Видимо он был убит при обстреле. И я помню страшный крик женщины (не знаю, кто она ему была: мама, жена, или сестра), не знаю, как она узнала, что там именно ее родной человек. Но до сих пор у меня в ушах стоит ее пронзительный крик: «Что же без тебя буду делать»?!! То есть для нее это было все. Весь смысл жизни, можно сказать, закончился. В этом, наверное, и есть женщина.

В 2000-м году я вышла на работу. Тогда было очень неспокойно, военные постоянно что-то взрывали в районе проспекта Ленина, проводили какие-то спецоперации, всевозможные «зачистки». И вот когда начинались эти самые «зачистки» у меня, скорее всего автоматически, срабатывал женский инстинкт. Я загоняла всех своих читателей, в основном это бывали студенты, в зал, сама выходила вперед и говорила военным, что здесь просто читатели, посетители, никаких боевиков, тем более, вооруженных, здесь нет. Для меня это стало каким-то внутренним чувством, я чувствовала, что должна защитить кого-то, если я могу это сделать. В этом, мне кажется, и есть предназначение женщины. То, что она может осуществить ради спасения чьей-то жизни, она обязательно должна сделать.

Страшно ведь еще и то, что во время войн, женщины и дети не становятся добрее. Скорее наоборот, они становятся немножко злыми. Я это знаю по себе. Иногда я даже боялась, что продлись весь этот ужас еще ненадолго, то я рискую потерять человеческий облик, перестану быть нормальным человеком. После пережитых потрясений и ужасов, я многие вещи стала видеть другими глазами. Глазами той войны. Когда сегодня многие люди живут другими понятиями, какими – то меркантильными измерениями, зачастую забывая, что все мы смертны, для меня это непонятно. Я начинаю вспоминать эту войну, какие-то запомнившиеся мне эпизоды и ловлю себя на том, что, наверное, нельзя очень сильно радоваться этой жизни. Ведь рано или поздно нам всем придется умереть. Но мне кажется, что мы должны иметь надежду, что смерть эта будет естественной, а не насильственной.

English

Russian

Содержание

Сацита Исраилова, директор центральной городской библиотеки Грозного

Сацита Исраилова,
директор центральной городской библиотеки Грозного