Женщины и дети: право на жизнь

До начала так называемой «второй» войны на территории Чеченской Республики мы проживали в городе Грозном. В 80-х годах я окончил один из московских ВУЗов. Работал в сельском хозяйстве и энергосистеме. Другими видами деятельности и коммерцией не занимался, политикой тоже. Всегда был сторонником законности и правопорядка.

В октябре 1999-го года, с очередным началом военных действий я вместе с семьей переехал в селение Саади-Котар (Комсомольское) Урус-Мартановского района, откуда я родом. Там проживали мои родители.

У нас чеченцев, семьи многодетные, и у наших родителей было 11 детей(6 сыновей, 5 дочерей) и все имеют свои семьи. Как и я, мои братья и сестры все свое имущество вывезли в Комсомольское, к родителям.

Здесь все мы вместе и прожили несколько первых месяцев войны. Военные действия не обошли стороной и наше село. В Комсомольском было разрушено несколько домов, имелись жертвы и раненные. В феврале 2000-го часто проводились проверки паспортного режима. Село было плотно блокировано войсками и практически в течение двух месяцев из него никого не выпускали и не впускали, за исключением женщин и стариков.

29 февраля у нас проводилась очередная паспортная проверка, или как ее еще называют – «зачистка». К нам во двор ворвались около 20-ти вооруженных до зубов российских омоновцев. Вошли в дом с автоматами наизготовку и тут же стали кричать: «Всем выйти из дома! Все во двор!».

Выставили на улицу всех: плачущих детей, больного отца, который лежал в постели с температурой, женщин и мужчин. Документов у нас никто не спрашивал. Их интересовали только домашние вещи, автомашины и так далее. Проверяли и прощупывали буквально все, каждую мелочь мы слышали, как в доме разбивают посуду, ломают мебель, вскрывают чемоданы. Я два раза пытался зайти в дом, чтобы выяснить что происходит. Мне пригрозили вывести во двор и прикончить.

Мне запомнились лица этих милиционеров, «блюстителей правопорядка»: злые, настороженные и вспотевшие. Они действовали очень торопливо, постоянно угрожали: «Расстреляем! Подожжем дом!». Когда они уже уходили, один из милиционеров пытался забрать японский телевизор, мотивируя это тем, что на него, якобы, нет документов.

После учиненного этими «борцами с терроризмом» погрома, в дом просто невозможно было зайти. Все было разбросанно, раскидано, разбито перевернуто.

В зале эти мародеры в форме, вероятно вполне сознательно, растоптали несколько коробок стирального порошка, разбили бутылки шампуня, разлили минеральную воду (купленную нами для больного отца), разбросали газеты, фотографии, документы, личные вещи. Все упаковки с вещами, ковры, кожаные куртки – были разрезаны ножами. Ножки кроватей, столов и стульев были сломаны. В доме было трудно ориентироваться, складывалось впечатление, что здесь произошло землетрясение. Проводившие «зачистку» омоновцы украли фотоаппарат, золотые часы, кольца, различные парфюмерные принадлежности, видеомагнитофон и другие вещи.

Наступило 8 марта. Я проснулся перед рассветом от выстрелов из автоматов и пулеметов. Стреляли, казалось совсем недалеко, в лесу за селом. Интенсивность боя не утихала, но мне почему-то показалось, что это означает окончание войны. Я думал, что это своеобразный салют военных, так как по телевидению накануне передавали, что скоро будет конец. Но для нас, жителей Комсомольского, это оказалось началом самой настоящей и жестокой войны.

Утро в селе появились первые беженцы: многие шли и бежали вместе с детьми. Никто толком не знал, что происходит. Были разные слухи, а число беженцев продолжало увеличиваться. Необходимо было разбудить детей и готовиться к худшему.

Наши соседи со своими детьми вышли на улицу, и пошли на окраину села. Я тоже решил пойти с ними, пока семья еще не проснулась, и узнать что происходит. Впереди меня шли наш сосед Руслан и его мать Зулпа, передвигавшаяся на костылях, а его дети шли еще дальше. Когда мы переходили мост через речку, метрах в 15-ти от нас разорвался первый снаряд. Попадание было прямо в росшую рядом с мостом акацию. Ее верхушку срезало словно ножом. Взрывной волной нас отбросило в сторону и оглушило. Зулпа была ранена, она была в крови. Она лежала, истекая кровью, а ее перепуганные внуки прилегли рядом. Меня сбросило под мост, но я успел ухватиться за корни деревьев. В ушах стоял глухой звон. Слышны были только крики женщин, стариков и детей…

Руслан пытался помочь своей раненной матери. Я спросил: «Куда ее ранило?» Он что-то ответил. Через пару секунд чуть дальше разорвались еще три снаряда. Мы все были в панике. Времени на раздумья не было. Следующий снаряд попал прямо в сарай ближайшего дома и разнес его в щепки. Ранило моего 15-летнего племянника Сулеймана. Через пару минут канонада стихла. Взяв раненных и детей, мы побежали на окраину села, где находился российский блок-пост. Было много народа. Здесь я узнал, что в село зашли боевики и начались боевые действия. Но почему-то артиллерия начала стрелять не в сторону боевиков, а совсем в другую часть села.

Здесь на посту мы обратились к военным, разрешить отправить раненных в больницу. Нам отказали, сославшись на то, что у них приказ «сверху» никого не пропускать. Только ближе к обеду, после многократных просьб и обращений нам удалось добиться, чтобы раненных отправили в больницу.

После этого я сразу же пошел домой. Там в то время были моя жена, пятеро детей, родители, три брата и восемь племянников. Спешно собравшись, мы вместе с детьми выбежали на улицу и пошли.

Наши сборы были спешными, оделись, обулись, выбежали на улицу с детьми. Впереди меня шел младший брат со своей семьей. Внезапно началась сильная канонада. Разрывы снарядов были совсем близко. Со свистом летели осколки, разнося в клочья деревья. Земля дрожала. Я вместе успел забежать во двор дома, в убежище. Брат с тремя детьми (все были дошкольного возраста) где-то исчез. Опасно было выглянуть с подвала, так как все простреливалось. Стоял постоянный свист летящих пуль и осколков. Мы все подумали, что они погибли. Оказывается, они успели заскочить в соседний двор и спрятаться в укрытии.

В небе появились самолеты и вертолеты, которые начали свою «работу». В селе началась массовая паника, крики о помощи, плач детей и женщин… Все кто мог, бежали, ожидая самого худшего, так как у всех еще были свежи в памяти события в селах. Алхан-Юрт и Котар-Юрт.

Моим родителям, как и многим другим нашим односельчанам, удалось покинуть село только на третий день. Им удалось спастись только чудом. А мы даже не надеялись увидеть их живыми.

Большой поток людей двигался в сторону Урус-Мартана, подальше от этой стрельбы и от войны. Но на блокпосту, возле канала, где проходила линия укреплений российских войск, нас остановили, запретив двигаться дальше. Таким образом, военные фактически взяли мирное население в заложники, сосредоточив людей на ровном поле, между собой и боевиками. Мы были для них своеобразным «живым щитом». В 15-20-ти метрах от нас стоял танк и прямой наводкой стрелял в сторону села, прямо поверх наших голов, каждый раз заставляя людей пригибаться к земле. После каждого выстрела в стоявшей в поле толпе начинались крики и плач женщин и детей. А было нас там более пяти тысяч человек.

Со всех сторон по селу била артиллерия и установки залпового огня «Град». Стрельба продолжалась днем и ночью. Мы видели, как взрываются и горят наши дома. Все село было окутано плотным облаком огня и дыма. А ведь в селе еще оставались мирные жители. Из наших родственников его не успели покинуть два старика и престарелая женщина, которой трудно было передвигаться на ногах.

Здесь на передовой «позиции», ожидая коридора, мы простояли с 4-го по 9-е марта. В первый день нашего пребывания под открытым небом, люди стали расходиться по полю, в поисках дров, чтобы развести костры, так как дети замерзали. Это не понравилось военным, и они открыли огонь из пулеметов, автоматов в нашу сторону, заставляя нас падать на землю и искать укрытия.

Несколько тысяч человек вынуждены были разместиться на крохотном клочке земли, в ледяную стужу, под открытым небом. Люди днем и ночью сидели у костра, пытаясь хоть немного согреться. Было очень холодно. За водой военные пускали только женщин, и то поодиночке и после получения официального разрешения. Дети начали болеть, от холода и недоедания у многих поднялась температура, возникли простудные заболевания. Только после этого военные «сжалились» и разрешили выехать в район женщинам и детям до 10 лет.

Военные постоянно стреляли в сторону села из минометов, пулеметов и другого оружия. Причем стрельба через головы находившихся в поле людей. Беспрерывная стрельба не прекращалась ни днем, ни ночью. Складывалось впечатление, что стреляют именно в нас. Каждая секунда могла стать последней.

Самолеты, сбросив свой смертоносный груз на село, перед уходом обязательно пикировали прямо над нами так низко, причем так низко, что казалось еще чуть-чуть, и они зацепятся за стоявшие в поел автомашины, и рухнут на землю. В моей памяти навсегда останется день 8 марта, международный женский праздник. В этот день самолеты выделывали в небе над нами петли, оставляя след дыма в виде цифры восемь. Видно так «бравые» российские летчики «поздравляли» наших ни в чем неповинных женщин.

Мне в тот момент почему-то вспомнилась кинохроника советских времен, где американские бомбардировщики В-52 сбрасывали свой смертоносный груз на мирные селения вьетнамцев. Какую боль и сострадание я испытывал тогда.

Очередное пикирование самолета буквально над головами людей. Мы непроизвольно прижимаемся к земле. А вдруг они получили приказ на уничтожение? Мысленно прощаешься с семьей и родственниками. Секунды. Опять повезло. Летчик пожалел нас.

После нанесения ракетно-бомбовых ударов по селу, самолет исчезает в небе. Через несколько минут появляются новые самолеты.

Мы стояли, словно у края пропасти, загнанные в угол, как «живой щит» меж линий огня и молча наблюдали. Огненный смерч в щепки разносил наши дома. Все живое, что еще оставалось в селе беспощадно уничтожалось. Приговор был жесток и безжалостен. Я помню, как в самом начале войны, на одном из совещаний в Урус-Мартане, где присутствовало командование русских войск и руководители местных органов власти, на предложение председателя сельской администрации села Комсомольское укрепить постами предгорную часть села генерал Шаманов заявил: «Я разберусь с Вами!» Тогда я не придал значения этим словам. Теперь я понял, что имел в виду этот «боевой генерал», сказав: «Разберусь».

За время нашего пребывания на «Малой Земле» умерли мои односельчане Цуцургаев В., Килаев А., ранило Батаева и еще двоих (фамилий не помню), получил сердечный приступ Амадов Т, произошли преждевременные роды у одной молодой женщины.

В последние три дня до предоставления нам коридора мы видели, как из нашего села выходят военные грузовики с боевым охранением. Вначале мы думали, что это везут задержанных боевиков. Но вскоре узнали, что в кузовах машин было совсем иное - награбленные в селе вещи и домашний скарб. При этом машины выезжали из села в основном ночью.

Даже в день выборов из села вышла большая колонная автомашин, груженая досками, мебелью, железными заборами, арматурой, трубами, шифером, брусьями и т.д.

В соседних селах, в частности Мартан-Чу, солдаты за бесценок (т.е. за бутылку водки), продают наши вещи: автомобили, тракторы, ковры, скот, домашнюю утварь, аудио-видеотехнику и продукты питания. Военные говорят, что «идет зачистка села Комсомольское» и ни о каком грабеже нет и речи.

После предоставления коридора, мы, наконец, смогли выехать в город Урус-Мартан, и поселились в доме на окраине. Здесь с нами проживало еще несколько семей беженцев.

Мой 12-летний сын начал ходить в школу, где продолжил учебу в седьмом классе. После занятий садился за домашние задания. Читал художественную литературу. Он был очень любознательным и интересовался буквально всем. Любил слушать рассказы стариков о былых временах. Любил смотреть телепередачи. Мечтал стать инженером.

В тот черный день 23 -го марта он пришел домой из школы, веселый, как всегда, улыбающийся. Даже не пообедав, побежал за ребятами, которые пасли скот на поле. Это было примерно в 300-х метрах от нашего дома.

Примерно через 15 минут после его ухода раздался сильный взрыв. Никто из нас не обратил на это внимания, потому что на войне ко всему привыкаешь, так как взрывы происходят ежедневно. Но, оказалось, случилось страшное.

Через пару минут к месту взрыва прибежал мой младший брат. Там, где сидели ребята, он не нашел никого. Он услышал слабый стон, и в нескольких метрах обнаружил племянника, четырехлетнего Магомед-Эмина, который еле дышал. Рядом с ним лежал его сын Хусейн, того же возраста, с обезображенным взрывом лицом и распоротым животом. Чуть дальше был 16-летний Анзор, тоже наш племянник. Он был мертв. Взрывом ему раздробило ноги, живот был разворочен осколками. Мой 12-летний сын Валид лежал дальше всех. Нижнюю часть его тела искали два дня. Находили то пальцы ног, то куски костей, то ступни…

Буквально через десяток минут после расставания я получил останки своего сына, сложенные в одеяло. Никому не пожелал бы испытать это чувство боли и сострадания к своему ребенку. Хусейну в больнице сделали операцию, но спасти его не удалось. 4-летний Магомед-Эмин с раздробленной ногой, многочисленными ранениями тела и лица был в больнице.

Оказывается: в тот день ребята нашли какую-то игрушку. Там находилась какая-то воинская часть, и ребята, почему- то пошли в ту сторону, а потом раздался взрыв. Тот самый, который мы слышали, и который унес жизни моего сына и двух племянников, а еще одного племянника сделал калекой на всю жизнь.

Неделю к нам шли люди с соболезнованиями, а мне так хотелось, чтобы это был просто дурной сон. Сердце не верило в то, что произошло. Убийство детей. За что? Что и кому они сделали плохого? Какое преступление совершили? Кто ответит за это? Ведь они просто хотели жить и радоваться жизни…

После произошедшего, моя дочь стала бояться выходить на улицу. Ей стало казаться, что с ней произойдет то же самое. Стала часто плакать и жаловаться на боли в сердце. Постоянно спрашивала, где ее брат. А что я мог ей ответить?

Я до сих пор не могу уйти от этих страшных воспоминаний…

English

Russian